а.г.а.л.ь.м.а.

До свидания

Wed, 16 Dec 2009 22:10:09 GMT

Друзья, вышла моя статья про психоаналитические аспекты авторепрезентации в блоге. http://www.digitalicons.org/issue02/lidia-mikheeva/
В ней - только один из многих разнообразных ракурсов взгляда на наш с Вами прекрасный и ужасный виртуальный мир.
Я Вас очень люблю, с многими благодаря ЖЖ познакомилась, сблизилась, по-настоящему сдружилась.
Но, скорее всего, это последняя запись в этом журнале.
Он явно устарел. Устарел для меня. В нем слишком много личного, причем личное в нем проговаривается в такой отчужденной форме, которая меня саму не устраивает. Есть еще много причин, по которым этот журнал закрывается. Не последняя из них - усталость от балансировки на грани анонимности и открытости. Слишком многие функции я пыталась реализовать посредством этого журнала - и о интимном поговорить, и свою открытую персональную позицию по разным поводам высказать, и сбросить сюда черновые мысли на околонаучные темы. Все это меня утомило. В итоге не говоришь ни о том, ни о том, ни о том, а только раскидываешь всплески слов, которые ничего не скажут стороннему читателю. Для меня это тупиковая версия а) говорения, б) общения. Нужно изменить дискурс. И я это сделаю.
Но одно могу сказать - мне всегда было интересно, радостно, волнительно, важно читать Вас. Поэтому я прощаюсь условно - может быть, я приду снова, уже под другим именем, постучусь и скажу - "открой, это я". И будет какая-то другая ЖЖизнь.
Всех Вас обнимаю, спасибо за все!
До свидания!

Sun, 06 Dec 2009 09:18:01 GMT

"мы рождены, чтоб Кафку сделать былью"

Sun, 22 Nov 2009 16:06:21 GMT

только что узнала, что 1994 году Балабанов снял по Кафке фильм "Замок". мне уже страшно.
что ж, будем искать.

Tue, 17 Nov 2009 22:34:17 GMT

Из писем Франца Кафки Милене Есенской

".. эта белая бумага, которой конца-краю нет, жжет глаза, потому-то и пишешь".

"..ведь я отнесся к тебе как первой встречной безмолвной женщине и пропустил мимо ушей твой голос, который шел из тебя и обращался прямо ко мне. Или, может быть, не пропустил мимо ушей, а не смог ответить... Мне вспомнилось сейчас, что однажды я прочел у кого-то: "моя любимая - огненный столп, скользящий по земле. И он держит меня в плену. Но ведет не пленных, а ВИДЯЩИХ".

"Я говорю это не из ревности, Милена. Я не ревную. Либо мир так мал, либо мы так огромны, во всяком случае, мы заполняем его целиком. К кому мне ревновать?"
(и в следующем же письме)
"Ревность. Это и в самом деле ревность, Милена, но я обещаю тебя никогда ей не терзать, только себя, только себя".

"Совсем маленьким мальчиком я однажды получил монетку в десять крейцеров и ужасно хотел подать ее старухе-нищенке, которая сидела между большим и малым Рингом. Сумма казалась мне огромной, какой, наверное, ни одному нищему не подавали, поэтому я стеснялся перед нищенкой совершить такой неслыханный поступок. Но отдать ей деньги было необходимо, вот почему я разменял монетку, подал нищенке один крейцер, обошел вокруг весь комплекс ратуши и аркады на малом Ринге, появился слева как совершенно новый благодетель, подал нищенке еще один крейцер, пустился бегом и проделал это десять раз. (Может, и меньше, по-моему нищенка вскоре потеряла терпение и сбежала от меня). Как бы там ни было, под конец я так измучился, в том числе и морально, что пошел домой и плакал до тех пор, пока мама не подарила мне такую же монетку в десять крейцеров.
Сама видишь, с нищими мне не везет, но я заявляю, что готов выплатить какой-нибудь нищенке возле Оперы все мое нынешнее и будущее состояние самыми мелкими венскими чеками, при условии, что ты будешь стоять рядом, и мне будет позволено чувствовать твою близость".

Mon, 16 Nov 2009 23:11:24 GMT

Вас убивает на внеземной орбите
отнюдь не отсутствие кислорода,
но избыток Времени в чистом, то есть –
без примеси вашей жизни виде.
И.Б.

Из интервью Соломону Волкову:
«Поэт постоянно имеет дело со временем. Что такое стихотворение, вообще стихотворный размер? Как и любая песнь, это – реорганизованное время".

Mon, 16 Nov 2009 00:46:14 GMT

И если жить той жизнью, где пути
действительно расходятся, где фланги,
бесстыдно обнажаясь до кости,
заводят разговор о бумеранге,
то в мире места лучше не найти
осенней, всеми брошенной Паланги.
И.Б.

Sun, 15 Nov 2009 12:46:39 GMT

Ноябрьским днём, когда защищены
От ветра только голые деревья,
А всё необнажённое дрожит
Я медленно бреду вдоль колоннады
Дворца, чьи стёкла чествуют закат
И голубей, слетевшихся гурьбою
К заполненным окурками весам
Слепой богини.
Старые часы
Показывают правильное время.
Вода бурлит, и облака над парком
Не знают толком что им предпринять
И по ошибке пропускают солнце.
И.Б.

Посвящено Марине Басмановой

Форма утраты.
Как Остап Бендер, сочинивший как-то ночью "Я помню чудное мгновенье...", а на утро понявший, что его несколько опередили, или как Борхесовский Пьер Менар, автор дон Кихота, я уже скоро год как сочиняю снова и снова это стихотворение Бродского, но, конечно, посвящение у моего стихотворения другое.

Wed, 28 Oct 2009 13:21:08 GMT

Второй Фестиваль Актуальной Белорусской Музыки "МОЖНО!!" в Москве
PS: я там была в прошлом году, мне ОЧЕНЬ понравилось.

Erbarme dich, mein Gott

Tue, 27 Oct 2009 21:11:46 GMT

До того, как я посмотрела "Жертвоприношение" Тарковского, мне несколько раз, как бы в предвкушении, снился этот фильм. Надо сказать, что то, что мне снилось было абсолютно о том же, на той же смысловой и эмоциональной ноте, что и в фильме Тарковского, но фильм, после сна о нем, показался каким-то слабоконденсированным. Но вот я понимаю, что глубоко больной Тарковский, если бы стал снимать так, как было в моем сне, до конца бы съемочного процесса не дожил бы.
Когда я в первый раз в жизни услышала Страсти по Матфею Баха, у меня было ощущение, никогда раньше я не слышала, и в будущем не услышу ничего с одной стороны, более прекрасного, с другой - более осмысленного, и с третьей - более существенного, о том, что мне самой важнее всего в мире и людях. И что странно - я оказалась права, ничего лучше и сильнее я не слышала, но и даже повторить те ощущения я до сих пор не смогла и с самими этими же Страстями - мне все кажется, что исполнение не то, что слабовато, что было иначе, что было ярче, пронзительнее, что было больше пространства и были другие голоса, расширяющие куполообразно смысл.

И все-таки эту Арию должен исполнять мальчик (как, собственно, оно и происходило изначально), а не женщина. Тогда получается совсем иначе...
Господи, Кем надо быть, чтобы создать такой универсум Страстей-мук, вложить эмоцию в такую чистую и совершенную форму, что мука станет прекрасной, не переставая при этом быть невыносимой. Чрезмерность опыта горя, заботливо и кропотливо уложенная Бахом в форму Страстей становится невыносимо-выносимой. И уже не тупая сырая каша боли, а пропетое и выпитое горе, оформленное в некое "действо". Ритуал. Жертвоприношение. Как если бы можно было сделать выжимку соков мира, пить по капельке слезно-горькое, терпко-вяжущее, кисло-соленое нечто, пить, и ощущать при этом, что делаешь глоток самой сути, чувствовать, что этим глотком прикасаешься к собственной смерти, и жизнь свою отдаешь, и мир вбираешь единомоментно, зависая в этой передельной точке, когда поры твои раскрылись, и ты чувствуешь, как энергия и жизнь твоя готова хлынуть и вытечь, но и токи "внешнего" мира, его волны уже входят в тебя.
Мне кажется, Тарковский хотел бы, чтобы его Жертвоприношение было бы кинематографическими Страстями Баха, но по разным причинам, не смог этого сделать. В этом смысле, не фильм надо было начинать с музыки Баха, а сделать снимать фильм как пролог к этой музыке. Тогда не было бы такого контраста насыщенного и совершенного страдания Баха и медленного и сбивчивого, сонно тягучего мучения в "Жертвоприношении" Тарковского. Хотя, возможно, этот фильм - в первую очередь картография умирания-угасания самого Тарковского, его состояний, того, как время текло в нем, как физиологически он воспринимал мир. На подобии поздних работ Моне, которые он писал теряя зрение.
говорить о Бахе, о Страстях по Матфею, о Кафке, Ницше, о Тарковском, об Идиоте и Анне Карениной, о Булгакове и черном снеге, о Дэвиде Линче, видах страха, отчаяния и оттенках счастья, об одиночестве и разных его формах. (Ведь Страсти, Бах, Ницше и пр. - о которых мы, сейчас, по текстам их узнав, можем говорить - это для нас только предельные формы разных видов опыта, формы с именами). Если наладится говорение об этом, о вещах такого уровня, такого рода, если у этого говорения будет субъект, и если речи будет форма - вот тогда жизнь станет чем-то большим, чем продирание сквозь кустарник по бурелому. Кажущееся содержание есть порядок в расчленении формы. Содержание Тарковского - это форма Тарковского. Дети, о чем Страсти по Матфею? Ну как, там значит, Христа распинают! А "Процесс" Кафки - ну там мужика вызвали в суд... Хе. Содержание? Даже кажущееся содержание - ЭПИФЕНОМЕН, возникающий от того или иного порядка в расчленении формы.
"Я могу говорить, громко и четко, свободно и легко" - "эпиграф" к "Зеркалу". Чем больше я смотрю этот фильм, тем менее странным и тем более ясным и мягко говоря, не лишним мне кажется этот эпиграф с заикающимся мальчиком, который учится говорить. Ему уже есть о чем. Не просто как младенцу - о том, что кушать очень хочется. (хотя, что может быть, казалось бы, важнее этого). В "эпиграфе" "Зеркала" учится говорить тот, у кого уже есть не просто крик (крик ребенка до того, как он начинает примешивать к гласным согласные и благодаря расчленению собственного крика выкликает Имена - запрашивает), а тот, у кого уже есть желание и молчание (молчаливый крик, то бишь. Я думала вот недавно, насколько отличается немой "Крик" Мунка или проглоченный крик Лидии из "Птиц" Хичкока от крика младенца. Между ними бездна, которую и изучают антропология, лингвистика, структурный психоанализ и так далее и тому подобное) и "затыки", точки сбоя, в котором молчание сгущается предельно и невыносимо. Молчание о чем-то. Самому расчленять форму, а не проваливаться в разрывы-заикания-зияния.
Мочь говорить - все равно, что мочь любить. Т.е. выносить собственную любовь, и делать ее выносимой для того, кого ты любишь.
Был такой жестокий для моей, в ту пору детской, психики выпуск Ералаша, основная мысль которого была в том, что рекорд (спортивный) нужно не только поставить, но и удержать. Там парень смог поднять гирю, которую не мог сдвинуть с места никто во дворе, и держал ее целый год (его и снежком заметало, и дождем мочило, и солнцем жарило, а он все держал рекорд). А в это время другие ребята во всю уже тягали другие гири и счастливо тусовались вокруг этой жалкой помеси Сизифа и Атланта. Персонаж комический, а у меня вызывал острое сопереживание. Держал рекорд. Наверное, я уже тогда чувствовала, что мне держать рекорд таким образом часто будет невыносимо. Могу поднять, а держать все время, мокнуть под дождем и слышать то одобрительный, то насмешливый шепоток со всех сторон, чувствовать взгляд, но не понимать, одобрительный он или испепеляющий - как сложно. Чаще всего я роняю гирю себе на ноги. Иногда, бывает, при падении она задевает еще кого-то.
Опять получается выплеск сбивчивых слов.
Лучше всего человеку дается болтовня, Gerede хайдеггеровское (но почему, из всей обильной и щедрой Хайдеггеровской философии мне больше всего западают в душу вот такие мелкие очистки типа этого Gerede?). Болтая о всякой повседневной фигне, человек - бог своего маленького мира. Рассказать о своей печали или о своей любви он не может. (будем считать, что признаком того, что он об этом "успешно" рассказал служит снятие невыносимой остроты состояния). А если может, то это уже диагноз - он поэт. Вот уж тут разрыв так разрыв - ты или мучаешься, как животное бессловесное, или тебя прорвало и несет, а несет поэта всегда в одно и то же место, и это место сильно пахнет трансгрессией, а там и деструкции от жара слишком близкого Желания не далеко.

а еще был замечательный мультик, там был зайчик и какие-то другие веселые звери. Кто-то кому-то дарил букет цветов, и между ними происходил такой диалог (кроме этого диалога я ничего о мультике не помню):
- Это все мне?
- Да, тебе!
- А за что?
- А ни за что! Просто так!
И каждый из нас, получив свою долю осеннего "Erbarme dich, mein Gott!", если вдруг выскочит это вопрошание "За что?", остается только ответить себе - "А просто так!"

И еще всплыла побочная такая, вскользь фраза из одного сакрального фильма - "А если мы еще немного погуляем, ты будешь любить меня меньше?". Сегодня вечером я могу переформулировать эту фразу так "А если я иногда люблю Баха больше, чем Моцарта, ты будешь любить меня меньше?"
PS для тех, у кого эта запись могла вызвать тревогу: все хорошо, ничего не случилось.
PPS для тех, у кого эта запись могла вызвать злорадство: не дождетесь.

UPD: К этой размазне эмоций подверстался задним числом эпиграф. Во всей своей эпиграфической посторонности-потусторонности: "Выбирать можно только между лишними вещами". (Сенека). Жизненно важное ты не выбираешь. Это оно выбирает тебя. И когда оно тебя выбирает, ты можешь благоговеть, смеяться, о пощаде просить, а можешь и просто в носу ковыряться, вариативность этих состояний - и есть т.н. жЫзнь: "Человек родится, жемчуг умирает, /И Сусанна старцев ждать должна". (О.М.)
и еще, к вопросу о формах и апперцепции: У любимой Тамары Борисовой о "Маяковском" и его "любви смотреть как умирают дети". http://tamara-borisova.livejournal.com/142657.html#cutid1

Fri, 23 Oct 2009 21:53:08 GMT

Обморок, ликующее просветление или приступ экзистенциальной тошноты, катарсис, дежа вю, оргазм - состояния, в которых возвращаешься снова и снова в какую-то предельную и подлинную точку жизни.
Все обмороки - как один, при всей их разности и контекстуальности, все катарсисы тоже.
Накатывает, и ты понимаешь, да, вот оно, снова, нахлынуло, мое настоящее.
То состояние, в котором ты сам себя, как эго, не ощущаешь совсем, но тем не менее, а вернее, именно поэтому, чувствуешь предельную полноту собственного бытия.
Вечное вращение от тошноты и обморока к ликованиям и оргазмам, а между ними - "пена дней".
Дни, взбивающиеся как в ступе вода (не дистиллированная, отнюдь, оттого и столько пены) радостные, захватывающие, кинематографичные, горестные, печальные, убийственные, отчаянные, но ватно-сансарические, марево-майные, интимно-повседневно-родные, человеческие дни.
Между мерцающими точками разрывов пелены майи залегают плотные покровы, и ползая их пенно-кружевной ткани как мыслящая моль, наделенная желанием желать, ощущаешь себя то счастливым, то растоптанным, то смеешься, то обижаешь, то предаешь, то спасаешь, то шутишь, то тупишь и затыкаешься.
А потом опять, соскальзываешь куда-то, и вот все преобразилась, оптика сменилась, видишь иначе, дышишь, будто не человек ты, и имени своего не помнишь, и пола. Становишься ничем, нулем, дышащей порой мира, дырой, отверстием, по которому бытие проходит будто шелковый платок фокусника сквозь кольцо.
А потом опять, пена дней. Пена. Душистая пена в ванной, пена морская, пена в бокале темного пива, тошнотворная пена у рта, когда обижен или ввязался в спор, и прочие виды пены.

(и чтобы снизить пафос и расплыться в благодушной улыбке). Так выпьем же за тех, кто с нами идет по колено в пене, и за тех, благодаря кому мы иногда выскальзываем из пены во внепространственно-вневременные петли (вернее, сами ими становимся).

Fri, 23 Oct 2009 21:04:21 GMT

Хочу поделиться радостью. Благодаря любимой, душевной, теплой, тонкой, смешливой tamara_borisova я открыла для себя сообщество Миры юности. Там публикуются старые фотографии из семейных архивов, иногда с краткой историей создания фотографии. Например, вот такие.
Грелка на сердце и богатые залежи ностальгических фотоматериалов. Ощущение теплого прикосновения к живым человеческим историям в Большой Истории.

Волк! Волк!

Tue, 20 Oct 2009 22:45:18 GMT

Альфред Адлер о Достоевском:
"Все биографы, занимавшиеся Достоевским, сообщают и интерпретируют одно из самых ранних его детских воспоминаний, о котором сам он рассказывает в "Записках из мертвого дома". Чтобы лучше его понять, надо иметь в виду то расположение духа, в котором у него возникло это воспоминание.
Уже отчаявшись в том, что сумеет найти контакт со своими товарищами по заключению, он отрекается от своего лагеря и осмысляет все свое детство, все свое развитие и все содержание своей жизни. И тут его внимание неожиданно задерживается на следующем воспоминании: однажды, гуляя возле имения своего отца, он слишком удалился от дома, направился напрямик через поле и вдруг в ужасе остановился, услышав крик: "Волк, волк!" Он помчался обратно к защитной близости отчего дома, увидел на пашне крестьянина и бросился к нему. Рыдая и трясясь от страха, он судорожно вцепился в этого бедняка и поведал о пережитом ужасе. Крестьянин сложил над мальчиком крест из своих пальцев, утешил его и пообещал, что не даст волку его тронуть. Это воспоминание не раз истолковывалось таким образом, будто оно должно характеризовать союз Достоевского с крестьянством и религией крестьянства. Но главное здесь скорее волк - волк, который гонит его обратно к людям. Это переживание закрепилось как символическое отображение всех стремлений Достоевского, поскольку в нем содержалась направляющая линия его поведения. То, что заставило его трепетать перед обособленным крестьянством, было равносильно волку из его переживания, который гнал его назад, к бедным и униженным. Там он пытался через крестное знамение найти с ними контакт, там он хотел помогать. Именно это настроение и выражает Достоевский, говоря: "Вся моя любовь принадлежит народу, весь мой образ мыслей - это образ мыслей всего человечества".

***
Лев Толстой
ЛГУН
(Басня)

Мальчик стерег овец и, будто увидав волка, стал звать: «Помогите, волк! волк!» Мужики прибежали и видят: неправда. Как сделал он так и два и три раза, случилось — и вправду набежал волк. Мальчик стал кричать: «Сюда, сюда скорей, волк!» Мужики подумали, что опять по-всегдашнему обманывает,— не послушали его. Волк видит, бояться нечего: на просторе перерезал все стадо.

***

Красная Шапочка — народная сказка, известная во Франции и Италии, с сюжетом о маленькой девочке, повстречавшей волка. Литературно обработана Шарлем Перро.

Сюжет

Сюжет № 333 по классификации Аарне-Томпсона; был распространен во Франции и Италии со Средних веков. В фольклорных записях, сюжет выглядит следующим образом:
Однажды мать велела своей маленькой дочке отнести бабушке хлеба с молоком.
В лесу к девочке подошел волк и спросил, куда она идет.
— К бабушке, — ответила та.
— А по какой тропинке ты пойдешь — по той, что с иголками, или той, что с колючками?
— По той, что с иголками.
И тогда волк побежал по тропе с колючками и первым добрался до бабушкиного дома. Он убил бабушку, сцедил её кровь в бутыль, а тело разрезал на куски и разложил их на блюде. Потом он надел бабушкину ночную рубашку и залез ждать в кровать.
Тук-тук.
— Заходи, милая.
— Здравствуйте, бабушка. Я вам принесла хлеба с молоком.
— Поешь и сама, милая. В кладовке стоит мясо и вино.
Пока девочка ела мясо, кошка зашипела на неё и сказала:
— Не ешь плоть своей бабушки!
Волк кинул в кошку туфлёй, но не попал. Когда девочка стала пить 'вино' и пожаловалась, что оно слишком солёное, кошка зашипела ещё громче и закричала:
— Перестань пить кровь своей бабушки!
Вторая туфля (а они были велики размером и выточены из дерева), брошенная волком, попала в кошку и убила её.
После этого волк сказал:
— Раздевайся и ложись рядом со мной.
— А куда мне деть фартук?
— Брось его в огонь, он тебе больше не понадобится.
Девочка задавала тот же вопрос обо всех своих одёжках: о юбке, кофте, нижней юбке и чулках, — волк каждый раз отвечал:
— Брось в огонь, они тебе больше не понадобятся.
Когда девочка залезла в постель, она сказала:
— Ой, бабушка, какая вы волосатая!
— Это чтоб мне было теплее, дитя мое.
— Ой, бабушка, какие у вас широкие плечи!
— Это чтобы было легче носить хворост, дитя мое!
— Ой, бабушка, какие у вас длинные ногти!
— Это чтобы было удобнее чесаться дитя мое!!
— Ой, бабушка, какие у вас больше зубы!
— Это чтобы поскорее съесть тебя, дитя мое!
И он взял и съел её.

Таким образом кончается большинство записанных вариантов, хотя в некоторых девочка при помощи хитрости убегает от волка. (Academic dictionaries and encyclopedias: http://dic.academic.ru)

Из истории одного детского невроза. (Случай Человека-Волка) З.Фрейд. 1914-1915 г.
"Он помнит, что страдал «страхом», чем пользовалась его сестра, чтобы мучить его. У него была книга с картинками, в которой был изображен волк, стоявший на задних лапах и широко шагавший. Когда ему попадалась на глаза эта книга, он начинал исступленно кричать, боясь, что придет волк и сожрет его. Но сестра всегда умела так устраивать, что ему приходилось смотреть на эту картинку, и радовалась его испугу. Однако он боялся и других животных, маленьких и больших."
СНОВИДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА-ВОЛКА: «Мне снилось, что — ночь, и я лежу в моей кровати (моя кровать стояла так, что ноги приходились к окну; перед окном находился ряд старых ореховых деревьев. Знаю, что была зима, когда я видел этот сон, и ночь). Вдруг окно само распахнулось, и в большом испуге я вижу, что на большом ореховом дереве перед окном сидят несколько белых волков. Их было шесть или семь штук. Волки были совершенно белы и скорей похожи на лисиц или овчарок, так как у них были большие хвосты, как у лисиц, и уши их торча ли, как у собак, когда они насторожатся. С большим страхом, очевидно, боясь быть съеденным волками, я вскрикнул и проснулся . Няня поспешила к моей кроватке, чтобы посмотреть, что со мной случилось. Прошло довольно много времени, пока я убедился, что то был только сон — так естественно и ясно рисовалась мне картина, как открывается окно и как волки сидят на дереве. Наконец я успокоился, почувствовал себя так, будто избежал какой-то опасности, и снова заснул.

Единственным действием во сне было то, как распахнулось окно, потому что волки сидели спокойно без всякого движения на ветках дерева, справа и слева от ствола, и глядели на меня. Как будто все свое внимание они сосредоточили на мне. Думаю, что это был мой первый кошмарный сон. Мне было тогда три, четыре, самое большее — пять лет. До одиннадцати- или двенадцатилетнего возраста я с тех пор всегда боялся увидеть что-нибудь страшное во сне».
(Красношапочно-вуайеристисткую интерпретацию Фрейда не буду приводить. (Уж слишком хрестоматийна)).
Однако милейшая постмодернистская каша из юнгианско-фрейдистских мотивов прилагается, так, чысто подывытыся, хто ни бачив:

Из семинаров Жака Лакана. История Робера:
Госпожа Лефор: "С точки зрения роста и веса, он был в хорошем состоянии, за исключением хронической двусторонней отореи. С точки зрения двигательных параметров, следует отметить его раскачивающуюся походку, значительное расстройство координации движений, постоянную повышенную возбужденность. С точки зрения языка - полное отсутствие связной речи, частые крики, гортанный нестройный смех. Он умел произносить лишь два слова, которые выкрикивал - "Мадам!" и "Волк!". Слово "Волк!" повторялось им на протяжении всего дня, что и побудило меня прозвать его "ребенок-волк", поскольку таковым, поистине, было его собственное представление о самом себе. <...>Однажды он начал с того, что попытался задушить маленькую девочку, лечившуюся у меня. Пришлось их разнимать и посадить его в другую комнату. Последовала неистовая реакция, он стал крайне возбужден. Я принуждена была отвести его в комнату, где он обычно жил. До этого же момента он кричал: "Волк!"- разбрасывал все по комнате - еду и тарелки, так как находился в столовой. В следующие дни каждый раз, как он проходил возле комнаты, где был заточен, он кричал: "Волк!".
Тут разъясняется также его поведение по отношению к дверям: он не выносил, когда двери были открыты и во время сеанса постоянно открывал их, чтобы заставить меня закрыть их и вопил: "Волк!".<...> Когда мне пришлось обмануть его надежды, он подбежал к окну, открыл его и закричал: "Волк! Волк!" - и, увидев свое изображение на стекле, ударил его с криком: "Волк! Волк!". Таким образом, Робер представился - он был "Волк!".

Как я говорила вчера, у меня сложилось впечатление, что этот ребенок был поглощен реальным, что в начале лечения у него отсутствовала какая-либо символическая функция, и тем более функция воображаемого.
Лакан: - Тем не менее в его распоряжении были два слова.
Ипполит: - Я хотел бы задать вопрос по поводу слова "Волк". Откуда взялся "Волк"?
Г-жа Лефор: - В детских учреждениях нянечки часто пугают детей волком. В учреждении, где я занималась лечением мальчика, как-то раз, когда поведение детей было невыносимым, их закрыли в садике, а нянечка вышла наружу и завыла волком, чтобы образумить детей.
Ипполит: - Остается объяснить, почему страх волка закрепился в нем, как и в остальных детях.
Г-жа Лефор: - Очевидно, волк был отчасти пожирающей матерью.
Ипполит: - Вы полагаете, что волк всегда является матерью7
Г-жа Лефор: - В детских историях всегда говорится, что волк придет и съест. На орально-садистической стадии ребенок хочет съесть мать, и он думает, что мать хочет съесть его. Мать становится волком. Я думаю, что генезис, вероятно, таков, хотя я не вполне уверена. В истории этого ребенка есть много неизвестных моментов, о которых я не смогла узнать. Когда он хотел быть агрессивным со мной, он не становился на четвереньки и не лаял. Теперь он делает это. Теперь он знает, что он человек, но время от времени ему бывает необходимо идентифицировать себя с животным, как это делает ребенок в 18 месяцев. И когда он хочет быть агрессивным, он становится на четвереньки, издает звук: "у-у" - без всякого страха. Затем он поднимается и продолжает сеанс. Он может пока выражать агрессивность лишь на такой стадии.
Ипполит: - Да, это переход от zwingen (принуждать) к bezwingen (преодолевать). Огромная разница между словом, где есть принуждение, и словом, где принуждения нет. Принуждение, Zwang, - это волк, который внушает страх, а страх преодоленный, Bezwingung, - это момент, когда сам мальчик играет волка.
Г-жа Лефор: -Да, я с вами согласна.
Лакан: - Волк, естественно, ставит все проблемы символизма, это не ограничиваемая функция, поскольку мы вынуждены искать ее истоки в общей символизации.
Почему волк? Это не столь уж обычный в нашей области персонаж. Тот факт, что именно волк выбран для создания этих эффектов, непосредственно связывает нас с более широкой функцией в мифологической, фольклорной, религиозной, первобытной плоскости. Волку сродни целая последовательность, отсылающая нас к тайным обществам и тому, что в них связано с инициацией, будь то принятие тотема или идентификация с персонажем.
Сложно провести эти различия по поводу столь неразвернутого феномена, но я хотел бы обратить ваше внимание на разницу между идеалом собственного Я и сверх-Я в детерминации вытеснения.
Не знаю, заметили ли вы, что существует два понятия, которые, будучи введены в какую-либо диалектику для объяснения поведения больного, кажутся направленными совершенно противоположным образом. Сверх-Я является принуждающей функцией, а Я-идеал - воодушевляющей.
Такое различие часто стараются не замечать, переходя от одного термина к другому, как если бы они были синонимами. Данный вопрос стоило бы задать при изучении отношения переноса. Подыскивая основание терапевтическому действию, исследователи способны сказать, что субъект идентифицирует аналитика со своим идеалом, или напротив, со своим сверх-Я, и в том же тексте заменяют один термин на другой в зависимости от хода доказательства, не объясняя при этом разницу.
Мне, конечно, придется еще рассмотреть вопрос о сверх-Я. Скажу сразу, что, если мы не будем ограничиваться слепым, мифическим использованием этого термина, ключевое слово, идол, сверх-Я расположится главным образом в символической плоскости речи, в отличие от Я-идеала.
Сверх-Я - это императив. Как свидетельствует его здравое понимание и использование, сверх-Я однородно регистру и понятию закона, т. е. совокупности системы языка, поскольку оно определяет положение человека как такового, не только как биологической особи. С другой стороны, нужно также подчеркнуть, в противоположность этому, его безрассудный, слепой характер чистого императива, простой тирании. В каком же направлении может быть произведен синтез этих понятий?
Сверх-Я имеет отношение к закону, и в то же время это закон безрассудный, вплоть до того, что он превращается в непризнавание закона. Мы видим, что именно таким образом действует сверх-Я у невротика. Не потому ли, что мораль невротика безрассудная, разрушительная, только угнетающая и почти всегда противозаконная, - не потому ли потребовалось в психоанализе разработать функцию сверх-Я?
Сверх-Я - это одновременно закон и его разрушение. Таким образом, он даже является речью, заповедью закона в той мере, как от этого последнего остается лишь корень. Закон целиком сводится к чему-то, что нельзя даже выразить, как "Ты должен" речь, лишенная всякого смысла. Именно в этом смысле сверх-Я в конце концов сводится к отождествлению с тем, что в первоначальном опыте субъекта представляется как наиболее опустошающее, завораживающее. В конечном счете, сверх-Я отождествляется с тем, что я называю "страшилищем", с фигурами, связанными с какими бы то ни было первичными травмами, перенесенными ребенком.
В этом, особо показательном, случае мы видим данную функцию языка воплощенной, мы прикасаемся к ее наиболее редуцированной форме, сведенной к одному слову, смысл и значение которого для ребенка мы даже не способны определить, но эта функция, тем не менее, связывает его с человеческим сообществом. Как вы правильно указали, это не просто одичавший ребенок-волк, это говорящий ребенок и именно посредством восклицания "Волк" у вас с самого начала была возможность установить с ним диалог.
В этом наблюдении восхитителен момент, когда после сцены, которую вы описали, из употребления исчезает слово "Волк", Именно вокруг этого стержня языка, вокруг отношения к слову, которое для Робера было сводом закона, происходит поворот от первой ко второй фазе. Затем начинается необыкновенная разработка, завершающаяся переломным самокрещением, когда он произносит свое собственное имя. Мы прикасаемся здесь к основополагающему отношению человека к языку, в его наиболее редуцированной форме. Это чрезвычайно впечатляюще.

PS:
Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! Придет серенький волчок и укусит за бочок!

Любовь- сингулярность - Бытие

Thu, 15 Oct 2009 17:45:12 GMT

"Любовь отличается от желания, рассматриваемого как предельное отношение, устанавливающееся у всякого организма к объекту, его удовлетворяющему. Ведь целью любви является не удовлетворение, а бытие. Поэтому о любви можно говорить лишь там, где уже существует символическое отношение как таковое.
Теперь нужно научиться отличать любовь как воображаемую страсть от активного дара, конституируемого ею в плоскости символического. Любовь, любовь того, кто желает быть любимым, является по сути попыткой захватить другого в ловушку себя самого, в себе самом как объекте. Если вы помните, то в первый раз, когда я довольно подробно говорил о нарциссической любви, я лишь продолжал диалектику перверсии.
Желание быть любимым - это желание захватить, заманить любящий объект, закабалить его в абсолютной особенности себя самого как объекта. Хорошо известно, что тот, кто стремится быть любимым, не слишком бывает доволен, когда его любят за его достоинства. Его требование быть любимым простирается вплоть до полного низведения субъекта в нечто частное, особенное, со всем тем, что может в нем оказаться самого туманного и немыслимого.
Ведь хотят быть любимым за все - не только за свое собственное Я, как говорит Декарт, но и за цвет своих волос, за свои причуды, за свои слабости, за все.
И наоборот, хотя, пожалуй, именно по этой причине, любить значит любить существо, помимо всего того, чем оно является в его видимом существовании. Активный дар любви имеет целью другого не в его особенности, а в его бытии.

Любовь, уже не как страсть, но как активный дар, всегда нацелена по ту сторону воображаемого пленения, на бытие любимого субъекта, его своеобразие. И поэтому она может принять многое из его слабостей и странностей, может даже допустить его ошибки, но есть и предел этому, точка, определяемая лишь бытием - когда любимое существо заходит в предательстве самого себя слишком далеко и упорствует в самообмане, любовь отступает.
Эту феноменологию, намечаемую опытом, я не собираюсь здесь развивать. Скажу лишь, что в качестве одной из трех разделительных линий, предполагаемых символической реализацией субъекта в речи, любовь направлена на бытие другого. Без речи, поскольку она утверждает бытие, может быть только Verliebtheit, воображаемое завораживание, но не любовь. Человек может испытать влюбленность, но не совершить активного дара любви".
Ж. Лакан. Семинары. Книга 1.

О монтаже и трейлерах

Mon, 05 Oct 2009 20:12:23 GMT

об искусствоведении

Sun, 04 Oct 2009 11:20:38 GMT

Аркадий Аверченко.
Ихневмоны.
Редактор сказал мне:
-- Сегодня открывается выставка картин неоноваторов, под маркой
"Ихневмон". Отправляйтесь туда и напишите рецензию для нашей газеты.
Я покорно повернулся к дверям, а редактор крикнул мне вдогонку:
-- Да! забыл сказать самое главное: постарайтесь похвалить этих
ихневмонов... Неудобно, если газета плетется в хвосте новых течений и
носит обидный облик отсталости и консерватизма.
Я приостановился.
-- А если выставка скверная?
-- Я вас потому и посылаю... именно вас, -- подчеркнул редактор, --
потому что вы человек добрый, с прекрасным, мягким и ровным
характером... И найти в чем-либо хорошие стороны -- для вас ничего не
стоит. Не правда ли? Ступайте с Богом.
Когда я, раздевшись, вошел в первую выставочную комнату, то
нерешительно поманил пальцем билетного контролера и спросил:
-- А где же картины?
-- Да вот они тут висят! -- ткнул он пальцем на стены. -- Все тут.
-- Вот эти? Эти -- картины?
Стараясь не встретиться со мной взглядом, билетный контролер опустил
голову и прошептал:
-- Да.
По пустынным залам бродили два посетителя с испуганными, встревоженными лицами.

-- Эт-то... забавно. Интер-ресно, -- говорили они, пугливо косясь на
стены. -- Как тебе нравится вот это, например?
-- Что именно?
-- Да вот там висит... Такое, четырехугольное.
-- Там их несколько. На какую ты показываешь? Что на ней нарисовано?
-- Да это вот... такое зеленое. Руки такие черные... вроде лошади.
-- А! Это? Которое на мельницу похоже? Которое по каталогу называется
"Абиссинская девушка"? Ну, что ж... Очень мило!
Один из них наклонился к уху другого и шепнул:
-- А давай убежим!..
Я остался один. Так как мне никто не мешал, я вынул записную книжку,
сел на подоконник и стал писать рецензию, стараясь при этом
использовать лучшие стороны своего характера и оправдать доверие
нашего передового редактора.
-- "Открылась выставка "Ихневмон", -- писал я. -- Нужно отдать
справедливость -- среди выставленных картин попадается целый ряд
интересных удивительных вещей...
Обращает на себя внимание любопытная картина Стулова "Весенний
листопад". Очень милы голубые квадратики, которыми покрыта нижняя
половина картины... Художнику, очевидно, пришлось потратить много
времени и труда, чтобы нарисовать такую уйму красивых голубых
квадратиков... Приятное впечатление также производит верхняя часть
картины, искусно прочерченная тремя толстыми черными линиями... Прямо
не верится, чтобы художник сделал их от руки! Очень смело задумано
красное пятно сбоку картины. Удивляешься -- как это художнику удалось
сделать такое большое красное пятно.
Целый ряд этюдов Булюбеева, находящихся на этой же выставке,
показывает в художнике талантливого, трудолюбивого мастера. Все этюды
раскрашены в приятные темные тона, и мы с удовольствием отмечаем, что
нет ни одного этюда, который был бы одинакового цвета с другим... Все
вещи Булюбеева покрыты такими чудесно нарисованными желтыми
волнообразными линиями, что просто глаз не хочется отвести. Некоторые
этюды носят удачные, очень гармоничные названия: "Крики тела",
"Почему", "Который", "Дуют".
Сильное впечатление производит трагическая картина Бурдиса "Легковой
извозчик". Картина воспроизводит редкий момент в жизни легковых
извозчиков, когда одного из них пьяные шутники вымазали в синюю
краску, выкололи один глаз и укоротили ногу настолько, что несчастная
жертва дикой шутки стоит у саней, совершенно покосившись набок...
Когда же прекратятся наконец издевательства сытых, богатых
самодуров-пассажиров над бедными затравленными извозчиками! Приятно
отметить, что вышеназванная картина будит в зрителе хорошие гуманные
чувства и вызывает отвращение к насилию над слабейшими..."
Написав все это, я перешел в следующую комнату.
Там висели такие странные, невиданные мною вещи, что если бы они не
были заключены в рамы, я бился бы об заклад, что на стенах развешаны
отслужившие свою службу приказчичьи передники из мясной лавки и
географические карты еще не исследованных африканских озер...
Я сел на подоконник и задумался. Мне вовсе не хотелось обижать авторов
этих заключенных в рамы вещей, тем более что их коллег я уже расхвалил
с присущей мне чуткостью и тактом. Не хотелось мне и обойти их обидным
молчанием. После некоторого колебания я написал: "Отрадное впечатление
производят оригинальные произведения гг. Моавитова и Колыбянского...
Все, что ни пишут эти два интересных художника, написано большей
частью кармином по прекрасному серому полотну, что, конечно, стоит
недешево и лишний раз доказывает, что истинный художник не жалеет для
искусства ничего. Помещение, в котором висят эти картины, теплое,
светлое и превосходно вентилируется. Желаем этим лицам дальнейшего
процветания на трудном поприще живописи!"
Просмотрев всю рецензию, я остался очень доволен ею. Всюду в ней
присутствовала деликатность и теплое отношение к несчастным, обиженным
судьбою и Богом людям, нигде не проглядывали мои истинные чувства и
искреннее мнение о картинах -- все было мягко и осторожно.
Когда я уходил, билетный контролер с тоской посмотрел на меня и
печально спросил:
-- Уходите? Погуляли бы еще. Эх, господин! Если бы вы знали, как тут тяжело...
-- Тяжело? -- удивился я. -- Почему?
-- Нешто ж у нас нет совести или что?! Нешто ж мы можем в глаза
смотреть тем, кто сюда приходит? Срамота, да и только... Обрываешь у
человека билет, а сам думаешь: и как же ты будешь сейчас меня костить,
мил-человек?! И не виноват я, и сам я лицо подневольное, а все на
сердце нехорошо... Нешто ж мы не понимаем сами -- картина это или што?
Обратите ваше внимание, господин... Картина это? Картина?! Разве такое
на стенку вешается? Чтоб ты лопнула, проклятая!..
Огорченный контролер размахнулся и ударил ладонью по картине. Она
затрещала, покачнулась и с глухим стуком упала на пол.
-- А, чтоб вы все попадали, анафемы! Только ладонь из-за тебя краской измазал.
-- Вы не так ее вешаете, -- сказал я, следя за билетеровыми попытками
снова повесить картину. -- Раньше этот розовый кружочек был вверху, а
теперь он внизу.
Билетер махнул рукой:
-- А не всё ли равно! Мы их все-то развешивали так, как Бог на душу
положит... Багетщик тут у меня был знакомый -- багеты им делал, -- так
приходил, плакался: что я, говорит, с рамами сделаю? Где кольца
прилажу, ежели мне неизвестно, где верх, где низ? Уж добрые люди
нашлись, присоветовали: делай, говорят, кольца с четырех боков -- после
разберут!.. Гм... Да где уж тут разобрать!
Я вздохнул:
-- До свиданья, голубчик.
-- Прощайте, господин. Не поминайте лихом -- нету здесь нашей вины ни в чем!..
-- Вы серьезно писали эту рецензию? -- спросил меня редактор, прочтя
исписанные листки.
-- Конечно. Все, что я мог написать.
-- Какой вздор! Разве так можно трактовать произведения искусства?
Будто вы о крашеных полах пишете или о новом рисуночке ситца в
мануфактурном магазине... Разве можно, говоря о картине, указать на
какой-то кармин и потом сразу начать расхваливать вентиляцию и
отопление той комнаты, где висит картина... Разве можно бессмысленно,
бесцельно восхищаться какими-то голубыми квадратиками, не указывая --
что это за квадратики? Для какой они цели? Нельзя так, голубчик!..
Придется послать кого-нибудь другого.
При нашем разговоре с редактором присутствовал неизвестный молодой
человек, с цилиндром на коленях и громадной хризантемой в петлице
сюртука. Кажется, он принес стихи.
-- Это по поводу выставки "Ихневмона"? -- спросил он. -- Это трудно -
написать о выставке "Ихневмона". Я могу написать о выставке
"Ихневмона".
-- Пожалуйста! -- криво улыбнулся я. -- Поезжайте. Вот вам редакционный билет.
-- Да мне и не нужно никакого билета. Я тут у вас сейчас и напишу.
Дайте-ка мне вашу рецензию... Она, правда, никуда не годится, но в ней
есть одно высокое качество -- перечислено несколько имен. Это то, что
мне нужно. Благодарю вас.
Он сел за стол и стал писать быстро-быстро.
-- Ну вот, готово. Слушайте: "Выставка "Ихневмон". В ироническом городе
давно уже молятся только старушечья привычка да художественное
суеверие, которое жмурится за версту от пропасти. Стулов, со
свойственной ему дерзостью большого таланта, подошел к
головокружительной бездне возможностей и заглянул в нее. Что такое его
хитро-манерный, ускользающе-дающийся, жуткий своей примитивностью
"Весенний листопад"? Стулов ушел от Гогена, но его не манит и Зулоага.
Ему больше по сердцу мягкий серебристый Манэ, но он не служит и ему
литургии. Стулов одиноко говорит свое тихое, полузабытое слово: жизнь.
Заинтересовывает Булюбеев... Он всегда берет высокую ноту, всегда
остро подходит к заданию, но в этой остроте есть своя бархатистость, и
краски его, погашенные размеренностью общего темпа, становятся
приемлемыми и милыми. В Булюбееве не чувствуется тех изысканных и
несколько тревожных ассонансов, к которым в последнее время нередко
прибегают нервные порывистые Моавитов и Колыбянский. Моавитов, правда,
еще притаился, еще выжидает, но Колыбянский уже хочет развернуться, он
уже пугает возможностью возрождения культа Биллитис, в ее
первоначальном цветении. Примитивный по синему пятну "Легковой
извозчик" тем не менее показывает в Бурдисе творца, проникающего в
городскую околдованность и шепчущего ей свою напевную, одному ему
известную, прозрачную, без намеков сказку..."
Молодой человек прочел вслух свою рецензию и скромно сказал:
-- Видите... Здесь ничего нет особенного. Нужно только уметь.
Редактор, уткнувшись в бумагу, писал для молодого господина записку на аванс.
Я попрощался с ними обоими и устало сказал:
-- От Гогена мы ушли и к Зулоаге не пристали... Прощайте! Кланяйтесь от
меня притаившемуся Моавитову, пожмите руку Бурдису и поцелуйте
легкового извозчика, шепчущего прозрачную сказку городской
околдованности. И передайте Булюбееву, что, если он будет менее остро
подходить к бархатистому заданию - для него и для его престарелых
родителей будет лучше.
Редактор вздохнул. Молодой господин вздохнул, молча общипывая
хризантему на своей узкой провалившейся груди...

О "временении"

Sun, 20 Sep 2009 19:19:55 GMT

iten пишет:
"Сегодня прочитал у Мамардашвили о том, что такое «временить», это значит не заменять впечатление, переживание реактивным действием, хотя очень хочется. Хочется разрешить ситуацию, а не надо это делать, в прямом смысле немедленной реакции, надо побыть в состоянии, «застрять» в переживании смерти, например, как он пишет. «И вот есть две разные вещи: переживание смерти друга, в котором ты застрял, то, что я называл трудом жизни, и есть реактивное разрешение: зачеркивание самого переживания путем действия, в котором якобы это переживание реализуется». Я думаю, что он прав. Хотя бы потому, что несколько человек, переживших смерть близких, перестали здесь писать часто. Письмо –тоже реактивный механизм, разочаровывающий, если так оно не осознаётся. И, конечно, есть разница, насколько я понял, между нахождением в состоянии переживания, как это описано выше и тем, чем это может показаться –анабиозом. Допустим, что касается меня, то я могу сказать, что в случае смерти реактивные механизмы у меня сработали, но мне это дало только временную передышку, а теперь я понимаю, что моя задача –не пытаться отказаться от того, чем на самом деле является моя внутренняя жизнь –а она «медленная», это акт «длительности». Не надо никому ничего говорить. Потому что в разговоре возникает «психология», то есть, формулируется реактивный механизм, а нужна «метафизика».

Недавно я сказал так: нечто, похожее на радость. Почему я так сказал? Оказывается, есть подтверждение. Допустим, о Кафке написали так, в биографии, о том, как он на некоторое время переехал в Берлин и испытал состояние «радости»: «В течение всей жизни он вынашивал план жить в Берлине. И вот наконец он осуществляет свою мечту на грани невозможного, когда любая надежда казалась ему немыслимой, ведь его здоровье продолжает ухудшаться. И тем не менее всякий страх исчез из берлинских писем, он живет в душевном спокойствии, можно сказать достигнутом за пределами отчаяния. Это даже не смирение, но хрупкое и парадоксальное счастье». А вот Мамардашвили говорит о той радости, о которой всегда пишет Пруст: «А теперь наложите на понимание того, что называется радостью у Пруста, модель всеми вами испытанного освобождающего вас страдания, когда вы уже до такой степени страдаете, что уже не конкретные объекты причиняют вам боль, скажем, смерть близкого вам человека или измена близкого человека, а уже вы переживаете какую-то общую суть мира. Вот этот элемент есть во всяком действительном страдании. И тогда у вас есть какое-то ощущение, которое можно передать так; вы как бы ощущаете себя в аду, но презираете своих мучителей, которые вонзают вам вилки в бока или бросают вас в чан с кипятком, вы чувствуете, что они с вами ничего сделать не могут. Вот это есть радость. Или то, что Пруст называет радостью». Я это понимаю".

Я тоже это понимаю.
Тарковский с его запечатленным временем - где-то близко.

Wed, 16 Sep 2009 07:21:08 GMT

Tue, 15 Sep 2009 19:04:44 GMT

little blondy witch - и этот эпитет уже после недельного знакомства... ых...

Mon, 14 Sep 2009 19:32:56 GMT

Читаю тут одну книгу о Тарковском. Собраны рецензии автора на фильмы А.А.Т., интервью с самим, и коллегами-друзьями... Читаю и неожиданное и неприятно для себя раздражаюсь. Будто читаю школьный учебник с литературной критикой... Тарковской стоит весь в позолоте, кокосовой стружке и шоколаде, с вкраплениями зернышек черного перца. Главу под названием "Время и пространство в фильмах Тарковского" прочла со слезами на глазах - размазанные автором сладкие сопли привели в отчаяние.
И меж тем, автор (это ощущается, да, да) - дивная, "тонко чувствующая", искренняя и вся из себя такая поэтичная, влюбленная в А.А.Т. дама. Поэтому не буду называть ни ее имя, ни название книги. Но, Господи, услышь мой глас вопиющего в пустыне. Если наступит день, когда я стану писать о любимых так, распыляя вокруг себя тонны сахарной пудры, и брызжа сладкой сиропообразной слюной на их мраморные барельефы, дай мне лихой подзатыльник.
Пошлость в "любви", поверхностность в обожании, елейное любование, умиленное почитание, сентиментальное миндальничанье... уходите прочь.
Дай Бог любить просто и существенно, прочно и ясно. И писать также. Или никак.

Sun, 13 Sep 2009 21:52:51 GMT

***
Я сидел у Вельча в качалке, мы говорили о беспорядочности нашей жизни, — он — все же с некоторой надеждой («Надо желать невозможного»), я — без всякой надежды, уставившись на свои пальцы, чувствуя себя представителем собственной внутренней пустоты, которая исключительна и вместе с тем даже и не чрезмерно велика.

***
У меня нет больше сил написать хоть одну фразу. Да если бы речь шла о словах, если б можно было, прибавив одно слово, отвернуться в спокойном сознании, что это слово целиком наполнено тобою.

***
Я живу здесь так, словно уверен, что буду жить второй раз; ну, например, как после неудачной поездки в Париж я утешал себя тем, что постараюсь вскоре снова побывать там. Передо мной — резко разделенные участки света и тени на тротуаре.

***
Вероятно, я страдаю бессонницей только потому, что пишу. Ведь как бы мало и плохо я ни писал, эти маленькие потрясения делают меня очень чувствительным, я ощущаю — особенно по вечерам и еще больше по утрам — дыхание, приближение захватывающего состояния, в котором нет предела моим возможностям, и потом не нахожу покоя из-за сплошного гула: он тягостно шумит во мне, но унять его у меня нет времени. В конечном счете этот гул не что иное, как подавленная, сдерживаемая гармония; выпущенная на волю, она бы целиком наполнила меня, расширила и снова наполнила. Теперь же это состояние, порождая лишь слабые надежды, причиняет мне вред, ибо у меня не хватает сил вынести теперешнюю мысль, днем мне помогает видимый мир, ночь же без помех разрезает меня на части.

***
Я ожидаю, как вол. Когда передо мною хотя бы неясно вырисовывается цель моего нынешнего существования, я ради этой цели охотно все переношу. Если бы я был влюблен, что только не было бы мне тогда под силу! Как долго дожидался я много лет назад под аркадой на Ринге, пока не проходила мимо М., если даже она шла со своим возлюбленным.

***
Я ненавижу все, что не имеет отношения к литературе, мне скучно вести разговоры (даже о литературе), мне скучно ходить в гости, горести и радости моих родственников мне смертельно скучны. Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, истинности.

***
Невыносимая грусть с утра. Вечером читал «Дело Якобсона». Эта способность жить, принимать решения, уверенно ставить ногу куда надо. Он сидит в себе, как сидел бы искусный гребец в своей, да и в любой другой, лодке.

***
Раздумываю над отношением людей ко мне. Как бы мал я ни был, нет никого, кто понимал бы меня полностью. Иметь человека, который понимал бы, жену например, — это значило бы иметь опору во всем, иметь бога. Оттла понимает кое-что, даже многое, Макс, Феликс — кое-что, иные, как Э., понимают лишь частности, но зато уж с отвратительной дотошностью, Ф., возможно, совсем ничего не понимает, правда, при бесспорно существующей между нами внутренней связи это создает особое положение. Порой мне казалось, что она понимает меня, сама о том не ведая, — например, когда она ожидала меня, невыносимо тосковавшего по ней, на станции подземки; стремясь как можно скорее увидеть ее и думая, что она ждет меня наверху, я чуть не пробежал мимо нее, но она молча схватила меня за руку.

***
Что за наваждение с девушками — несмотря на головные боли, бессонницу, седину, отчаяние. Я подсчитал: с прошлого лета их было не меньше шести. Я не могу устоять, не могу удержаться, чтобы не восхититься достойной восхищения, и не любить, пока восхищение не будет исчерпано. Я виноват перед всеми шестью почти только внутренне, но одна из них передавала мне через кого-то упреки.

***
Меня всегда отталкивала не та женщина, что говорила: «Я не люблю тебя», а та, что говорила: «Ты не можешь меня любить, как бы ты того ни хотел, ты, на свою беду, любишь любовь ко мне». Поэтому неправильно говорить, будто я познал слова «я люблю тебя», я познал лишь тишину ожидания, которую должны были нарушить мои слова «я люблю тебя», только это я познал, ничего другого.
Страх при катании на санках с гор, испуг, когда надо было пройти по скользкому снегу, короткий рассказ, прочитанный мною сегодня, снова вызвали мысль — она давно не приходила в голову, но всегда лежала на поверхности, — не является ли безумное своекорыстие, страх за себя, причем страх не за высокое «я», а страх за самое обыденное благополучие, причиной моей гибели — так, словно я сам вызвал из глубины моего существа мстителя (своеобразное: «правая рука не ведает, что творит левая»). В канцелярии все еще надеются, что моя жизнь начнется лишь завтра, между тем я у последней черты.

***
Все забыть. Открыть окна. Вынести все из комнаты. Ветер продует ее. Будешь видеть лишь пустоту, искать по всем углам и не найдешь себя.

Sun, 13 Sep 2009 16:42:28 GMT

ужасно хочется подраться.
надраться уже не помогает.

Sat, 12 Sep 2009 19:52:18 GMT

Ночь в Сан-Марино.
"Wish you were here" by Pink Floyd у белокаменных стен итальянского Кремля.

День во Флоренции.
Ромео и Джульетта, пытающиеся разрезать помидорку кредитной карточкой (пикник у ног Данте), необыкновенно счастливо смущенные предложением воспользоваться моим ножем.

Black magiс woman, кормящая своего шоколадного дитеныша из баночки какой-то смесью - ощущения сильнее, чем от всех Мадонн, которых я когда либо видела. (ни грамма сентиментальных сюсей-пусей, сплошная метафизика).

фотоаппаратоненавистничество
жирные голуби, разучившиеся летать, научившиеся ползать
стекающее по пальцам мороженое
прогрессирующая близорукость
мигрень
чао белла
"нам, "русским", за границей иностранцы ни к чему"
"давайте сфотографируемся с голым мужиком с платком"
"облюба" и "залюбовье"

Уважаемые знатоки! Внимание, вопрос!

Fri, 11 Sep 2009 20:06:25 GMT

Что общего у курортного итальянского городка и Минска в 1943 году?

Fri, 11 Sep 2009 19:34:45 GMT

Линор отожгла.
нахожусь сейчас в тесном кругу людей, о которых идет речь.
уж было сама порывалась как-то выговориться, но Линор это сделала за меня. частично.

а вот еще хорошее начало для постмодернистского романа, перекликающееся с толстовским "все счастливые семьи...." :
"Отечественная литература всегда учила нас поощрять безоглядные страсти, а отечественная история учила превыше всего ставить предусмотрительную осторожность. В результате у нас сложилось четкое впечатление, что человеку приличному положено испытывать безоглядную страсть, но проявлять при этом предусмотрительную осторожность. Обратные примеры вызывают восхищение, смешанное с желанием дать полезный совет: ну мы бы на их месте, конечно... Нет, страсть — великое дело, но мы бы на их месте... Короче, мы бы на их месте так не вляпались".
Вляпываться.... carpe diem "по-русски".

Wed, 09 Sep 2009 19:21:32 GMT

Удивила саму себя:
Выпила со словенцем за здоровье Жижека всего лишь пару бокалов вина,
а потом написала знакомой письмо, которое начиналось приветствием "Здравствуй, Лида!"