В советском детстве были книжки, много, в обмен на макулатуру. Был многотомный советский английский сыщик Шерлок Холмс, Джек Лондон, которого надо было читать, когда болеешь, и Булгаков, которая мама пыталась дозировать - записки врача читай, а мастера в первом классе рано, травмируешься. Травмировалась, задыхаясь от счастья первого детского понимания (я понимаю языки, на которых говорят о себе любовь, предательство, смерть, дар - я уже почти человек), проваливаясь только под утро в сон, в котором
в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана и так далее. Свой угол с письменным столом для рисования.
Проигрыватель и огромная коллекция пластинок с музыкой из детских фильмов.
Советское детское кино - Прибалтика вместо Дании, обязательно добрый волшебник, утрата и поиск - чего-то большего, чем "любимый человек". Детское кино - и в нем тема любви - вот что интересно. Поскольку для детей и про детей (зачастую герои - даже брат и сестра - как в "Сказке странствий", например) - уходит эротический элемент и стандартные сюжетные схемы любовных историй. Остается утрата, тоска, поиск - другого, но не как сверхценного объекта нарциссических фиксаций, не как ОБЪЕКТА вообще. "Объектный", воображаемый характер "взрослой любви" тут начисто отсутствует. Другой в детском кино выступает как залог самой возможности видеть, слышать, ощущать. В пространстве потери разворачиваются целые миры.
Преодоление дали близостью (мы - близки, значит время, пространство - рано или поздно, расступятся, чтобы мы были вместе, "надо только верить" (интонацией Сталкера)), но близостью, никогда не стирающей даль.
Беньяминовский ауратизм в музыке - вершина всего советского (утопического, детского, "прекраснодалёковского") - в Рыбниковской "Встрече". Какая ж это встреча, если так пронзительно, если столько пространства в этой музыке, отдаляющей меня какими-то космическими расстояниями от узнанного, любимого. Встреча и не-Встреча одновременно, дискретность конкретных встреч (если линии пересеклись, они разошлись, если линии параллельны, они могут течь рядом вечно. Но слава Богу, на любой параллелизм найдется свой Лобачевский) и вечность Встречи как знания о другом. И в тысячу раз пронзительнее Бродского (который в этом фрагменте про разлуку как-то слишком успокоителен вдруг, что в целом для него нетипично).
Значит, нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
в темноте обнимает за плечи,
и полны темноты,
и полны темноты и покоя,
мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.
Когда сейчас пересматриваешь детские фильмы, некоторые из них кажутся даже бестолковыми ("Сказка о звездном мальчике" - гламурноватая, в "Сказке странствий" уже не так просто идентифицироваться с главной героиней - уж очень специфическая, да и снято не ахти..., "Не покидай!" - так это ж морализаторская пафосная история..), а все равно, держит, накатывает, колбасит от восторга и печали - родное, понятноею. И ничего, что Ефремов-волшебник поёт про Андерсена каким-то западающим голосом, с трудом попадая в ноты - ты все равно понимаешь, что песня его - о чем-то бесконечно большем, чем сказано в ее тексте.
(Музыка к фильму "Тайна снежной королевы" написана Марком Минковым, автором аллапугачевской "Ты, теперь я знаю, ты на свете есть...", возможно, ее лучшей песни. "Пусть любовь совсем короткой будет, пусть. И долгою - разлука. Близко от тебя пройти позволь и запомнить голос твой").